ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВИЧ ИВАНОВ

Авг 2, 2013

(1866-1949)

Вячеслав Иванов


 Фото

Нищ и светел, прохожу я и пою, —
Отдаю вам светлость щедрую мою.
В. Иванов

…Учитель мудрый, светлый вождь…
Г. Чулков

Вячеслав Иванов родился в Москве 16 (28) февраля 1866 г. в семье мелкого служащего. Пяти лет лишился отца и воспитывался матерью, привившей ребенку глубокую веру в Бога и любовь к поэзии.
Учился в 1-й московской гимназии (1875 –1884), которую закончил с золотой медалью. Очень рано обнаружил склонность к изучению языков — в двенадцать лет Иванов самостоятельно начал изучать древнегреческий язык и свое увлечение античностью сохранил на всю жизнь. Впоследствии он свободно будет владеть многими языками, в т.ч. немецким, французским, итальянским, латынью. (Современники отмечал невероятную эрудированность Иванова и строгую структурированность его гуманитарных знаний).
Гимназические годы Иванова не были безоблачными — семья обеднела, и будущий поэт давал много частных уроков. Лет в четырнадцать в Вячеславе внезапно проснется атеист. В это же время Иванов увлекается революционными идеями. Духовный кризис, вызванный исчезновением веры в Бога, приведет через несколько лет к попытке самоубийства.
В 1884 г. он поступает на историко-филологический факультет Московского университета, где два года изучает историю под руководством П.Г. Виноградова. Затем по его рекомендации для продолжения образования в 1886 г. Иванов вместе с женой уезжает в Берлин.
В Берлине в течение последующих пяти лет он изучает экономико-юридические проблемы римской истории под руководством знаменитого историка античности Т. Моммзена. После окончания курса (1891 г.) Иванов пишет на латыни диссертацию о государственных откупах в Древнем Риме («De societatibus vectigalium publicorum populi Romani», появилась в печати лишь в 1911 г.) В это время он живет в Париже, а затем в Лондоне. С 1892 г. с женой и дочерью поселяется в Риме, а затем — во Флоренции, где изучает памятники античной культуры. Много путешествует (Египет, Греция, Палестина), иногда наезжая в Россию. В 1896 г. Иванов представляет свою диссертацию Моммзену, и тем самым завершает образование (не сдавая устного экзамена на ученую степень).
Значительное влияние на мировоззрение Иванова оказало знакомство в 1890-е гг. с немецкой и русской философией, в частности с идеями Ф. Ницше (дионисийское и аполлоническое начала), Шопенгауэра, В. Соловьева и Хомякова. В последствии ницшеанскому культу антихристианства и волюнтаризма Иванов противопоставит вечные христианские ценности.
В июле 1893 г. в Риме Иванов знакомится с Л.Д. Зиновьевой-Аннибал, ради которой в 1895 г. оставляет жену и дочь. Сам Иванов впоследствии отмечал, что именно благодаря этой встрече в нем «впервые раскрылся и осознал себя вольно и уверенно поэт».
В 1896 г. Вячеслав Иванов официально разводится с первой женой. Зиновьева также начинает бракоразводный процесс, который осложняется требованием ее супруга оставить ему всех трех детей (будущих пасынков и падчерицы Иванова). В ожидании юридического расторжения брака Зиновьева и Иванов, скрывая свою связь, вынуждены были скитаться по Италии, Франции, Англии и Швейцарии. В начале 1899 г. Зиновьева получила развод, и они обвенчались с Ивановым в греческой православной церкви в Ливорно.
Летом 1900 г. он вместе с Зиновьевой посещает в Петербурге В. Соловьева (первое их знакомство состоялось в 1896 г.).
Несмотря на то, что стихи Иванов писал еще с детства, впервые они были опубликованы в 1898-1899 гг. по рекомендации В. Соловьева в «Журнале Министерства Народного Просвещения», «Cosmopolis» и «Вестнике Европы», и остались практически незамеченными.
Первый сборник стихотворений «Кормчие звезды» вышел на средства автора в Петербурге в 1903 г. Критика устанавливает за Ивановым репутацию «поэта для избранных». Одновременно Иванов продолжает разрабатывать свои философско-религиозные исследования, связанные с античностью. Весной 1903 г. в Высшей русской школе общественных наук в Париже Иванов читает курс лекций об античном дионисийстве. Здесь же на курсах Иванов знакомится с В.Я. Брюсовым. Летом 1904 г. Иванов с женой гостят в кругу московских символистов, где поэт быстро приобретает заслуженный авторитет. В Москве он знакомится с Андреем Белым, К. БальмонтомЮ. Балтрушайтисом, а в Петербурге — с Д. Мережковским, 3. Гиппиус и А. Блоком.
В 1904 г. Ивановым написана трагедия «Тантал», а в Москве выходит «вторая книга лирики» Иванова — «Прозрачность», с воодушевлением встреченная символистами. В 1904 г. написаны статьи «Поэт и чернь», «Ницше и Дионис», «Копье Афины», «Новые маски».
По предложению Мережковского в журнале «Новый путь» (позднее «Вопросы жизни») Иванов публикует свои парижские чтения о дионисийстве — «Эллинская религия страдающего бога» (1904-1905).
Поэт начинает активно сотрудничать в московских «Весах», надеясь сделать их рупором нового религиозного теургического искусства. Но в дальнейшем, на предложение Брюсова помочь в редактировании «Весов», Иванов отвечает отказом, считая, что журнал более не отражает позиции единого и цельного символистского движения.
Считая, что центром литературных событий становится Петербург, Иванов по возвращении в Россию летом 1905 г. поселяется там, на Таврической ул., 25, в знаменитой «башне», которая стала, пожалуй, самым известным столичным литературным салоном. С осени 1905 г. на «башне» проводятся литературные «среды». На них побывал весь цвет литературно-художественной и интеллектуальной России — среди завсегдатаев были Гиппиус и Мережковский, А. Блок, Андрей Белый, Федор Сологуб, В. Розанов, Г. ЧулковМ. ДобужинскийК. Сомов, В. Комиссаржевская, В. Мейерхольд, М. КузминС. Судейкин и многие другие. Атмосфера своеобразного «жизнестроительства», культивируемого на «башне», соединявшая артистические импровизации и сократические диалоги («Вечера Гафиза»), поэтические чтения и мистицизм (вплоть до спиритических сеансов) не только отражала творческие искания Иванова, но и стимулировала его к обретению культурологического синтеза в собственном творчестве.
В 1907 г. выходит третий поэтический сборник Иванова «Эрос», ставший результатом «романа», развивавшегося в августе-сентябре 1906 г. между Ивановым и С. Городецким.
На лето чета Ивановых уезжает в деревню Загорье (Могилевской губернии). Там 17 октября 1907 г. скоропостижно умирает от скарлатины Л.Д. Зиновьева. Их брачный и творческий союз распался, что стало для поэта переломным моментом в жизни.
Через два с половиной года Иванов начинает жить со своей падчерицей (дочерью Зиновьевой от первого брака) В. К. Шварсалон, а летом 1913 г. женится на ней.
Своеобразным итогом жизни на «башне» явились два тома стихов «Cor ardens» (лат. «Сердце Пламенеющее»), вышедших в 1911 и 1912 гг., а также книга стихов «Нежная тайна» (СПб., 1912).
В первое десятилетие нового века Иванов принимает активное участие в работе Петербургского религиозно-философского общества, сотрудничает в журналах «Весы»«Золотое руно», «Труды и дни», «Русская мысль», «Аполлон» и др. В 1907-1910 гг. организовывает собственное издательство «Оры»и выпускает альманах «Цветник Ор». В 1910 -1911 гг. преподает историю древнегреческой литературы на Высших женских курсах.
После почти двухлетнего пребывания в Швейцарии и Риме Иванов и В. Шварсалон возвращаются со своим годовалым сыном Дмитрием в Россию и поселяются в 1913 г. в Москве. Здесь Иванов сближается с кругом лиц, группировавшихся вокруг издательства «Путь»: В.Ф. Эрном, П.А. Флоренским, С.Н. Булгаковым, М.О. Гершензоном, знакомится с композитором А.Н. Скрябиным. В это же время он много работает над переводами Алкея, Сафо (1914), Петрарки (1915). Едва ли не большую славу Иванову, не как поэту, а как одному из главных теоретиков русского религиозного символизма, принесли сборники его разнообразных статей по вопросам религии, философии, эстетики и культуры: «По звездам» (1909), «Борозды и межи» (1916), «Родное и вселенское» (1917); сюда же примыкает и «Переписка из двух углов» (1921).
Уже в 1905 г. Иванов определяет духовный кризис европейской культуры как «кризис индивидуализма», которому должна противостоять религиозная, «органическая эпоха» будущего, возрожденная прежде всего в лице России. Функцию религиозного обновления человечества, по представлению Иванова, берет на себя христианство. Если в работах 1903 -1907 гг. дионисийские и христианские символы переплетаются равноправно, то с 1907 г. дионисийская идея теряет у него всякую самостоятельную роль.
Иванов переходит к размышлениям о религиозно-мистической судьбе человечества, мировой истории и России (создает мелопею — сложную многочастную композицию «Человек», 1915-1919; Париж, 1939). В поэме «Младенчество» (1913-1918; Пг., 1918), написанной не без полемики с блоковским «Возмездием», поэт через житейскую мудрость вновь возвращается к блаженным годам своего детства, овеянного романтикой древней любви и божественной вечности.
До своего окончательного отъезда за границу (1924) Иванов еще раз возвращается к поэзии и драматургии. Стихотворный цикл «Песни смутного времени» (1918) отразил неприятие Ивановым внерелигиозного характера русской революции. В 1919 г. он издает трагедию «Прометей», а в 1923 г. заканчивает музыкальную трагикомедию «Любовь — Мираж».
После событий 1917 года первое время Иванов пытался сотрудничать с новой властью. В 1918-1920 гг. он являлся председателем историко-театральной секции ТЕО Наркомпроса, читал лекции, вел занятия в секциях Пролеткульта. В это же время он принимает участие в деятельности издательства «Алконост» и журнала «Записки мечтателей», пишет «Зимние сонеты».
В 1920 г. после смерти от туберкулеза В. Шварсалон и неудачной попытки получить разрешение на выезд за границу, Иванов с дочерью и сыном уезжает на Кавказ, затем в Баку, куда был приглашен профессором кафедры классической филологии. В 1921 г. он защищает здесь докторскую диссертацию, по которой издает книгу «Дионис и прадионисийство» (Баку, 1923).
В 1924 г. Иванов приезжает в Москву, где вместе с А. Луначарским произносит в Большом театре юбилейную речь о Пушкине.
В конце августа этого же года он навсегда покидает Россию и поселяется с сыном и дочерью в Риме. До 1936 г. он сохраняет советское гражданство, которое не дает ему возможности устроиться на государственную службу. Иванов не печатается в эмигрантских журналах, стоит в стороне от общественно-политической жизни.
Не принимая политики воинствующего атеизма и оставаясь верным себе, Иванов, по примеру В. Соловьева, 17 марта 1926 г. принимает католичество, не отрекаясь (по специальному, с трудом добытому разрешению) от православия. В 1926-1931 гг. он занимает место профессора в Колледжио Борромео в Павии. В 1934 г. Иванов был вынужден отказаться от преподавания в университете и переехал в Рим, где и жил до конца своих дней.
Вячеслав Иванов единственный, пожалуй, из всех русских символистов практически до конца своих дней сохранил верность этому течению. Даже в 1936 г., признавая кончину европейского символизма, каким он его знал, тут же подтверждает возвращение, пусть и в другой форме, — «вечного символизма».
В последние десятилетия наблюдается относительный спад его творчества. В 1924 г. он создает «Римские сонеты», а в 1944 г. — цикл из 118 стихотворений «Римский дневник», вошедший в подготовленное им, но изданное посмертно итоговое собрание стихов «Свет вечерний» (Оксфорд, 1962). После смерти Иванова осталась незаконченной начатая им еще в 1928 г. 5-я книга прозаической «поэмы» «Повесть о Светомире-царевиче». В последние годы Иванов продолжает публиковать в иностранных изданиях свои отдельные статьи и работы. В 1932 г. он издает монографию на немецком языке «Достоевский. Трагедия – миф – мистика». В 1936 г. для энциклопедического словаря Трекани Иванов на итальянском языке пишет статью «Символизм». Затем для других итальянских изданий: «Форма зиждущая и форма созижденная» (1947) и «Лермонтов» (1958). В последних двух статьях он возвращается к размышлениям о Софии (Мировая Душа, Божественная Премудрость) в контексте мировой и русской культуры. В 1948 г. по заказу Ватикана он работает над вступлением и примечаниями к Псалтири.
В последние годы жизни вел уединенный образ жизни, встречаясь лишь с несколькими близкими ему людьми, среди которых была чета Мережковских.


CТИХИ

Русский ум
Любовь
Дух
Долина — храм
Осень
Нищ и светел
Печать
Зодчий
Лета
Ропот
Улов
Мертвая царевна
Молчание
На башне
Медный всдник
Сфинксы над Невой
Неведомое
Славянская женственность
Осенью
«Скрипят полозья. Светел мертвый снег…» 
Фейерверк
Москва
Сонет из Петрарки
Приближение
«Преполовилась жизнь. Огней немного…»


 

РУССКИЙ УМ

Своеначальный, жадный ум, —
Как пламень, русский ум опасен
Так он неудержим, так ясен,
Так весел он — и так угрюм.

Подобный стрелке неуклонной,
Он видит полюс в зыбь и муть,
Он в жизнь от грезы отвлеченной
Пугливой воле кажет путь.

Как чрез туманы взор орлиный
Обслеживает прах долины,
Он здраво мыслит о земле,
В мистической купаясь мгле.
1890

 

ЛЮБОВЬ

Мы — два грозой зажженные ствола,
Два пламени полуночного бора;
Мы — два в ночи летящих метеора,
Одной судьбы двужалая стрела!

Мы — два коня, чьи держит удила
Одна рука, — одна язвит их шпора;
Два ока мы единственного взора,
Мечты одной два трепетных крыла.

Мы — двух теней скорбящая чета
Над мрамором божественного гроба,
Где древняя почиет Красота.

Единых тайн двугласные уста,
Себе самим мы — Сфинкс единый оба.
Мы — две руки единого креста.
1901

 

ДУХ

Над бездной ночи Дух, горя,
Миры водил Любви кормилом;
Мой дух, ширяясь и паря,
Летал во сретенье светилам.
И бездне — бездной отвечал;
И твердь держал безбрежным лоном;
И разгорался, и звучал
С огнеоружным легионом.
Любовь, как атом огневой,
Его в пожар миров метнула;
В нем на себя Она взглянула —
И в Ней узнал он пламень свой.
<1902>

 

ДОЛИНА – ХРАМ

Звезда зажглась над сизой пеленой
Вечерних гор. Стран утренних вершины
Встают, в снегах, убелены луной.
Колокола поют на дне долины.

Отгулы полногласны. Мглой дыша,
Тускнеет луг. Священный сумрак веет.
И дольняя звучащая душа,
И тишина высот — благоговеет.
1904

 

ОСЕНЬ

Чтo лист упавший — дар червонный;
Чтo взгляд окрест — багряный стих…
А над парчою похоронной
Так облик смерти ясно-тих.

Так в золотой пыли заката
Отрадно изнывает даль;
И гор согласных так крылата
Голуботусклая печаль.

И месяц белый расцветает
На тверди призрачной — так чист!..
И, как молитва, отлетает
С немых дерев горящий лист…
1905

 

НИЩ И СВЕТЕЛ

Млея в сумеречной лени, бледный день
Миру томный свет оставил, отнял тень.

И зачем-то загорались огоньки,
И текли куда-то искорки реки.

И текли навстречу люди мне, текли…
Я вблизи тебя искал, ловил вдали.

Вспоминал: ты в околдованном саду…
Но твой облик был со мной, в моем бреду.

Но твой голос мне звенел — манил, звеня…
Люди встречные глядели на меня.

И не знал я: потерял иль раздарил?
Словно клад свой в мире светлом растворил,

Растворил свою жемчужину любви…
На меня посмейтесь, дальние мои!

Нищ и светел, прохожу я и пою, —
Отдаю вам светлость щедрую мою.
20 сентября 1906

 

ПЕЧАТЬ

Неизгладимая печать
На два чела легла.
И двум — один удел: молчать
О том, что ночь спряла.
Что из ночей одна спряла.
Спряла и распряла.

Двоих сопряг одним ярмом
Водырь глухонемой,
Двоих клеймил одним клеймом
И метил знаком: Мой.
И стал один другому — Мой…
Молчи! Навеки — Мой.
28 сентября 1906

 

ЗОДЧИЙ

Я башню безумную зижду
Высоко над мороком жизни.
Где трем нам представится вновь,
Что в древней светилось отчизне,
Где нами прославится трижды
В единственных гимнах любовь.

Ты, жен осмугливший ланиты,
Ты, выжавший рдяные грозды
На жизненность девственных уст,
Здесь конницей многоочитой
Ведешь сопряженные звезды
Узлами пылающих узд.

Бог Эрос, дыханьем надмирным
По лирам промчись многострунным.
Дай ведать восторги вершин
Прильнувшим к воскрыльям эфирным,
И сплавь огнежалым Перуном
Три жертвы в алтарь триедин!
9 октября 1906

 

ЛЕТА

Страстной чредою крестных вех,
О сердце, был твой путь унылый!
И стал безлирным голос милый,
И бессвирельным юный смех.

И словно тусклые повязки
Мне сделали безбольной боль;
И поздние ненужны ласки
Под ветерком захолмных воль.

В ночи, чрез терн, меж нами Лета
Прорыла тихое русло,
И медлит благовест рассвета
Так погребально и светло.
17 октября 1906

 

РОПОТ

Твоя душа глухонемая
В дремучие поникла сны,
Где бродят, заросли ломая,
Желаний темных табуны.

Принес я светоч неистомный
В мой звездный дом тебя манить,
В глуши пустынной, в пуще дремной
Смолистый сев похоронить.

Свечу, кричу на бездорожье,
А вкруг немеет, зов глуша,
Не по-людски и не по-божьи
Уединенная душа.
1906

 

УЛОВ

Обнищало листье златое.
Просквозило в сенях осенних
Ясной синью тихое небо.
Стала тонкоствольная роща
Иссеченной церковью из камня;
Дым повис меж белыми столпами;
Над дверьми сквозных узoрочий
Зaвесы — что рыбарей Господних
Неводы, раздранные ловом, —
Что твои священные лохмотья
У преддверий белого храма,
Золотая, нищая песня!
Сентябрь 1907

 

МЕРТВАЯ ЦАРЕВНА

Помертвела белая поляна,
Мреет бледно призрачностью снежной.
Высоко над пологом тумана
Алый венчик тлеет зорькой нежной.

В лунных льнах, в гробу лежит царевна;
Тусклый венчик над челом высоким…
Месячно за облаком широким, —
А в душе пустынно и напевно…
<1907>

 

МОЛЧАНИЕ
Л. Д. Зиновьевой-Аннибал

В тайник богатой тишины
От этих кликов и бряцаний,
Подруга чистых созерцаний,
Сойдем — под своды тишины,
Где реют лики прорицаний,
Как радуги в луче луны.

Прильнув к божественным весам
В их час всемирного качанья,
Откроем души голосам
Неизреченного молчанья!
О, соизбранница венчанья,
Доверим крылья небесам!

Души глубоким небесам
Порыв доверим безглагольный!
Есть путь молитве к чудесам,
Сивилла со свечою смольной!
О, предадим порыв безвольный
Души безмолвным небесам!
Между 1904 и 1907

 

НА БАШНЕ
Л. Д. Зиновьевой-Аннибал

Пришелец, на башне притон я обрел
С моею царицей — Сивиллой,
Над городом-мороком — смурый орел
С орлицей ширококрылой.

Стучится, вскрутя золотой листопад,
К товарищам ветер в оконца:
«Зачем променяли свой дикий сад
Вы, дети-отступники Солнца,

Зачем променяли вы ребра скал,
И шепоты вещей пещеры,
И ропоты моря у гордых скал,
И пламенноликие сферы —

На тесную башню над городом мглы?
Со мной, на родные уступы!..»
И клекчет Сивилла: «Зачем орлы
Садятся, где будут трупы?»
Между 1905 и 1907

 

МЕДНЫЙ ВСАДНИК

В этой призрачной Пальмире,
В этом мареве полярном,
О, пребудь с поэтом в мире,
Ты, над взморьем светозарным

Мне являвшаяся дивной
Ариадной, с кубком рьяным,
С флейтой буйно-заунывной
Иль с узывчивым тимпаном, —

Там, где в гроздьях, там, где в гимнах
Рдеют Вакховы экстазы…
В тусклый час, как в тучах дымных
Тлеют мутные топазы,

Закружись стихийной пляской
С предзакатным листопадом
И под сумеречной маской
Пой, подобная менадам!

В желто-серой рысьей шкуре,
Увенчавшись хвоей ельной,
Вихревейной взвейся бурей,
Взвейся вьюгой огнехмельной!..

Ты стоишь, на грудь склоняя
Лик духовный, лик страдальный.
Обрывая и роняя
В тень и мглу рукой печальной

Лепестки прощальной розы,
И в туманные волокна,
Как сквозь ангельские слезы,
Просквозили розой окна —

И потухли… Всё смесилось,
Погасилось в волнах сизых…
Вот — и ты преобразилась
Медленно… В убогих ризах

Мнишься ты в ночи Сивиллой…
Что, седая, ты бормочешь?
Ты грозишь ли мне могилой?
Или миру смерть пророчишь?

Приложила перст молчанья
Ты к устам — и я, сквозь шепот,
Слышу медного скаканья
Заглушенный тяжкий топот…

Замирая, кликом бледным
Кличу я: «Мне страшно, дева,
В этом мороке победном
Медноскачущего Гнева…»

А Сивилла: «Чу, как тупо
Ударяет медь о плиты…
То о трупы, трупы, трупы
Спотыкаются копыта…»
Между 1905 и 1907

 

СФИНКСЫ НАД НЕВОЙ

Волшба ли ночи белой приманила
Вас маревом в полон полярных див,
Два зверя-дива из стовратных Фив?
Вас бледная ль Изида полонила?

Какая тайна вам окаменила
Жестоких уст смеющийся извив?
Полночных волн немеркнущий разлив
Вам радостней ли звезд святого Нила?

Так в час, когда томят нас две зари
И шепчутся лучами, дея чары,
И в небесах меняют янтари, —

Как два серпа, подъемля две тиары,
Друг другу в очи — девы иль цари —
Глядите вы, улыбчивы и яры.
18 мая 1907

 

НЕВЕДОМОЕ

Осень… Чуть солнце над лесом привстанет —
Киноварь вспыхнет, зардеет багрец.
По ветру гарью сладимой потянет…
Светлый проглянет из облак борец:
Озимь живая, хмурая ель,
Стлань парчевая — бурая прель…

Солнце в недолгом боренье стомится —
Кто-то туманы прядет да прядет,
Бором маячит, болотом дымится,
Логом струится, лугом бредет,
По перелесьям пугает коня,
Темным безвестьем мает, стеня…
Сентябрь 1907

СЛАВЯНСКАЯ ЖЕНСТВЕННОСТЬ
М.А. Бородаевской

Как речь славянская лелеет
Усладу жен! Какая мгла
Благоухает, лунность млеет
В медлительном глагольном ла!

Воздушной лаской покрывала,
Крылатым обаяньем сна
Звучит о женщине: она,
Поет о ней: очаровала.
1910

ОСЕНЬЮ
Ал. Н. Чеботаревской

Рощи холмов, багрецом испещренные,
Синие, хмурые горы вдали…
В желтой глуши на шипы изощренные
Дикие вьются хмели.

Луч кочевой серебром загорается…
Словно в гробу, остывая, Земля
Пышною скорбью солнц убирается…
Стройно дрожат тополя.

Ветра порывы… Безмолвия звонкие…
Катится белым забвеньем река…
Ты повилики закинула тонкие
В чуткие сны тростника.

 

***

Скрипят полозья. Светел мертвый снег.
Волшебно лес торжественный заснежен.
Лебяжьим пухом свод небес омрежен.
Быстрей оленя туч подлунных бег.

Чу, колокол поет про дальний брег…
А сон полей безвестен и безбрежен…
Наслежен путь, и жребий неизбежен,
Святая ночь, где мне сулишь ночлег?

И вижу я, как в зеркале гадальном,
Мою семью в убежище недальном,
В медвяном свете праздничных огней.

И сердце, тайной близостью томимо,
Ждет искорки средь бора. Но саней
Прямой полет стремится мимо, мимо.

ФЕЙЕРВЕК
Константину Сомову

Замер синий сад в испуге…
Брызну в небо, змеи-дуги
Огневые колесят,
Миг — и сумрак оросят:
Полночь пламенные плуги
Нивой звездной всколосят…
Саламандры ль чары деют?
Сени ль искристые рдеют?
В сенях райских гроздья зреют!..
Не Жар-Птицы ль перья реют,
Опахалом алым веют,
Ливнем радужным висят?

Что же огненные лозы,
Как плакучие березы,
Как семья надгробных ив,
Косы длинные развив,
Тая, тлеют, — сеют слезы, —
И, как светляки в траве,
Тонут в сорной синеве?
Тускнут чары, тухнут грезы
В похоронной синеве…
И недвижные созвездья
Знаком тайного возмездья
Выступают в синеве.

МОСКВА
А.М. Ремизову

Влачась в лазури, облака
Истомой влаги тяжелеют.
Березы никлые белеют,
И низом стелется река.

И Город-марево, далече
Дугой зеркальной обойден, —
Как солнца зарных ста знамен —
Ста жарких глав затеплил свечи.

Зеленой тенью поздний свет,
Текучим золотом играет;
А Град горит и не сгорает,
Червонный зыбля пересвет.

И башен тесною толпою
Маячит, как волшебный стан,
Меж мглой померкнувших полян
И далью тускло-голубою:

Как бы, ключарь мирских чудес,
Всей столпной крепостью заклятий
Замкнул от супротивных ратей
Он некий талисман небес.

 

СОНЕТ ИЗ ПЕТРАРКИ

Ни ясных звезд блуждающие станы,
Ни полные на взморье паруса,
Ни с пестрым зверем темные леса,
Ни всадники в доспехах средь поляны,

Ни гости с вестью про чужие страны,
Ни рифм любовных сладкая краса,
Ни милых жен поющих голоса
Во мгле садов, где шепчутся фонтаны, —

Ничто не тронет сердца моего.
Все погребло с собой мое светило,
Что сердцу было зеркалом всего.

Жизнь однозвучна. Зрелище уныло.
Лишь в смерти вновь увижу то, чего
Мне лучше б никогда не видеть было.

 

ПРИБЛИЖЕНИЕ

На мировом стоим водоразделе.
Быть может, в ночь соседняя семья,
Заутра ты, там он, а там и я —
Исхищены мы будем в этом теле

Из времени, всем общего доселе,
Дабы пребыть, от ближних затая
Недвижную Субботу бытия,
Начатком вечности в земном пределе.

Быть может, воль глухой раскол — конца
Всесветного неслышное начало;
И тихий гром гремел, и в нем Гонца

О днях иссякших слово прозвучало;
И те, чье сердце зовом отвечало,
Воскресшего встречают Пришлеца.
1918

ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКА
СОНЕТЫ НА СМЕРТЬ ЛАУРЫ

***Tutta la mia fiorita e verde etade…*

Преполовилась жизнь. Огней немного
Еще под пеплом тлело. Не тяжел
Был жар полудней. Перед тем, как в дол
Стремглав упасть, тропа стлалась отлого.

Утишилась сердечная тревога,
Страстей угомонился произвол,
И стал согласьем прежних чувств раскол.
Глядела не пугливо и не строго

Мне в очи милая. Была пора,
Когда сдружиться с Чистотой достоин
Амур, и целомудренна игра

Двух любящих, и разговор спокоен.
Я счастлив был… Но на пути добра
Нам Смерть предстала, как в железе воин.
<1915>

 

* Весь мой цветущий и зеленый век… (итал.)

 

 

Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *